Marina Radina aka Arina (divanna) wrote,
Marina Radina aka Arina
divanna

Categories:

Очень длинное интервью с Натальей Осиповой

Она – блондинка с карими глазами, но красит волосы в чёрный цвет. Любит весенние цветы - ромашки, ландыши и сирень, но предпочитает тёмные цвета и тёплые ароматы духов. С удовольствием танцует экспрессивную Китри, но мечтает о роли романтичной Жизели. Её работа и творчество в Москве, в Большом театре, а сердце – в Лондоне, в Ковент Гарден. Она – балерина Наталья Осипова.

С Наташей мы встретились в Café desArtists. Она была немного расстроенной, так как узнала, что её лишили выхода в декабрьской «Симфонии до мажор» Баланчина, хореографию которого она очень любит. Она вообще любит свою профессию, любит балет, хотя так было не всегда.

- Изначально я вообще о балете не мечтала. У меня мечта была – заниматься спортом. Я очень любила гимнастику, потому что папа был спортсменом. Я всегда смотрела соревнования, когда их по телевизору показывали – это была какая-то дикая мечта – спортивная гимнастика. Так что меня в пять лет отдали в спорт. И все было достаточно неплохо, но у меня была очень серьезная травма – я упала и сильно повредила спину. Мне сказали, что гимнастикой заниматься будет очень тяжело, потому что при нагрузках у меня это будет очень болеть, а при выполнении сложных элементов у меня может просто не выдержать спина. Мне хотелось, конечно, продолжать, но родители меня сразу из гимнастики забрали. Это было для меня трагедией. Но педагоги почему-то посоветовали отдать меня в балет.

Я сильно сопротивлялась, но мама меня сразу же повела на балет. «Ну давай пойдем посмотрим спектакль, тебе сразу понравится», - говорила она. Это было в Москве, зимой, мы пошли смотреть «Щелкунчик» в Большой. Я не помню, кто танцевал, но пошла с пессимистическим настроением, потому что решила для себя, что никогда в жизни я к балету не подойду даже близко. Я была настолько живая в детстве… ну, не девочка явно. Я дружила с мальчиками, играла в машинки, мне все время хотелось подраться, все время были какие-то приключения. А балерин я себе представляла такими хорошими девочками, красивыми, с такими ресничками,– этот образ совсем не клеился со мной. Плюс – меня очень поразили костюмы. Я почему-то считала, что мальчики танцуют в балете голыми. И единственное, что мне понравилось, и было действительно интересным – как же они на пальцах стоят! Я помню, меня это удивило, я подумала – что-то там не то.

Но в балет меня все-таки повели. Я маму очень любила и совсем не хотела ее расстраивать. И я решила – ну, ладно, пойдем просмотримся. Мне было восемь лет, и поэтому я сначала пошла поступать не в школу Большого театра, куда берут с десяти лет, а в школу Лавровского. Меня туда взяли, сказали – девочка очень способная и хорошая. И педагог там хороший был, но учиться мне было неинтересно, потому что пока я занималась спортом, у меня была цель в жизни, и я, кстати, благодаря этому очень быстро повзрослела. А тут как-то… В общем, примерно полтора года я там прозанималась до того, как поступать в подготовительный класс училища. Я помню, что мне не нравилось, но у меня была очень хорошая подруга там, поэтому я как-то так рядом с подружкой… При том, что я все делала, и меня все хвалили, хвалили, – а мне неинтересно было. Потом я маме сказала: «Давай я все-таки что-то другое попробую», – у меня родилась другая идея – стану актрисой. Я себе в детстве почему-то казалась дико красивой и замечательной, и у меня сложилось такое впечатление: в актерской профессии все актрисы красивые, ничего практически не делают, просто их показывают по телевизору, и они что-то говорят. Я подумала – такая профессия интересная, я туда точно подхожу, – и решила стать актрисой. Маме это совсем не понравилось. Она говорила: «Наташенька, давай попробуем балет, если тебе действительно будет так уж неприятно, пойдешь в актрисы. Тем более, что в театральный поступают гораздо позже». Доводы были такими железными, что я согласилась.

Пошла всё-таки в училище - все туры были пройдены абсолютно без проблем. Их всё устраивало, всё понравилось, потому что я прыгала, меня на гимнастике растянули – то есть данные у меня все уже были хорошие. Я начала учиться – первый, второй, третий класс, – у меня появились «пятерки» по классике – такая способная, так все хвалят, а мне все неинтересно…  Я даже собралась уходить из училища… А потом мы первый раз пошли танцевать в Большой театр – там проходили концерты училища, и я попала в какой-то русский танец. И вот, мы танцевали на сцене Большого театра, и я помню, когда танец закончился, у меня такая мысль была – это так здорово – Много народу, и они мне все хлопают! Мне так это понравилось, просто безумно! И я поняла, что профессия эта все-таки актерская – ты исполняешь какие-то роли, создаешь образы, – и мне стало интересно. Потом в четвертом классе появилось актерское мастерство, и всё – я загорелась. Но мне неинтересно было заниматься, мне интересно было что-то танцевать, выходить на сцену. Потом-то уже мне объяснили, что для того, чтобы танцевать на сцене, нужно заниматься, если ты этого не научишься делать хорошо, то это никому абсолютно не нужно. И вот в классе пятом я уже была абсолютно увлечена…

И еще у нас поменялся педагог, я стала заниматься с Мариной Константиновной Леоновой. Она очень строгая, своеобразная, не могу сказать, что у нас были очень теплые отношения, как некоторые говорят – мне мой педагог, как мама – нет, такого не было. Но она как-то мне привила любовь к балету. Она мне очень много рассказывала, объясняла, очень много давала мне кассет – я как очень много посмотрела исполнителей, которых в жизни никогда не видела, например, Сильви Гиллем. А когда я ее увидела, первая мысль была – что я могу в балете, если есть Сильви Гиллем? Зачем мне танцевать, когда уже есть такие гении? Зато появилось желание. Я начала растягиваться – между двух стульев сидеть, выламывать себе подъем… – так захотелось как-то к этому приблизиться и что-то такое тоже сделать! Начала работать. Но почему-то работала, я сейчас думаю, как-то неосознанно, мне хотелось чего-то неопределенного…

- А занятия в училище давались легко?

- В принципе, да. Мне очень хотелось танцевать, но я почему-то не понимала банальных вещей, что не надо начинать, например, со сложного, надо сначала научиться делать хорошо более простое. Не надо выбирать какие-то образы, нужно понимать, что я до них не доросла, что я еще не должна этого делать. Мне же надо было все и сразу, – скорее, скорее… И Марина Константиновна меня в этом почему-то не сдерживала. Я была самой хорошей ученицей в своем классе, и она со мной много занималась. Когда она уже стала ректором, ее времени на нас, конечно, совсем мало оставалось. Но для меня она как-то время находила.

Но я помню, как приняла в штыки то, что на выпускном концерте нужно танцевать «Лебединое озеро». Мне хотелось или «Дон Кихота», или «Диану и Актеона». Про «Лебединое» я понимала, что вот это нужно танцевать очень и очень повзрослев – это раз. Два – нужно прийти к этому уже с каким-то багажом, нужно станцевать много серьезной классики, чтобы прийти к этой партии, тем более мне, не созданной для этого спектакля, балерине. Поэтому я не хотела этого делать, наверное, поэтому и не получилось.

- То есть, вас в буквальном смысле заставили станцевать это па де де?

- Марина Константиновна мне сказала: «Наташа, а тебе никто и не говорит, что ты должна сразу гениально это станцевать». Но мне-то хотелось!… Я думала: почему же я учу и не могу станцевать «Дон Кихота», который хорошо получится, – я его танцевала уже и на конкурсе, и еще где-то…

- И как вы репетировали?

- Я репетировала в основном с Мариной Константиновной, но даже Коля Цискаридзе немножко помогал – он учил с мальчиками Злого гения.  Но вообще, всё было как-то странно – я, можно сказать, особо и не репетировала. Выучила порядок, а потом, помню, сижу и понимаю, что всё, мне все-таки придется выходить на сцену с «Лебединым озером». Мне так не хотелось, что я даже не подумала, как я это буду делать, только в последний день вдруг задумалась. Это так глупо было: что я сейчас буду показывать, что я буду делать? Ну что-то придумала себе… Но в таком возрасте, я считаю, нельзя балерине танцевать эту партию …  

Есть балеты, к которым нужно очень осторожно подходить и с каким-то внутренним багажом, то есть что-то у тебя в жизни должно произойти, что-то ты должна познать. Я не понимаю, как можно изображать на сцене любовь или какие-то страсти безумные, когда ты этого никогда не испытывал! Наверное, можно – но это ведь не искренне получится, ты ведь этого не знаешь. Как танцевать Жизель, если ты в жизни не любил никого никогда?… Хотя, танцуют, наверное, но придумывать – это очень сложно.

- Но когда-нибудь вы собираетесь станцевать «Лебединое озеро»?

- Мы с Мариной Викторовной (Кондратьевой) очень много разговариваем насчет того, что будем делать. Она педагог, который считает, что никогда не надо выходить в неподготовленной партии. Партия должна быть продумана, осмысленна, доведена до совершенства. На сцене ты не должна задумываться ни о чем кроме своей роли – если ты задумаешься о технике, ты уже не станцуешь. И я с ней согласна. Но сейчас есть тенденция – сейчас быстрее это станцую, потом то – и хватаешь, хватаешь, хватаешь... А потом понимаешь, если у тебя партия сразу неподготовлена, она останется неподготовленной на всю жизнь. У меня была возможность так станцевать что-то, какие-то классические балеты, но я все-таки стараюсь так не хватать роли. Хотя некоторые считают – а что сидеть? Тебе дают возможность, быстрее надо.

Марина Викторовна говорила: «Я уверена, что сейчас у тебя хорошо получится «черный» акт, потому что есть уже какой-то опыт». И, в принципе, там достаточно виртуозное па де де. А насчет белого… она говорит, что это будет большая работа, и, естественно, мне надо будет придумать что-то своё. Она говорит, надо подумать над тем, чем ты можешь взять публику, чем ты можешь заинтересовать, и быть интересной в этом. Если ты будешь интересна в этом, если ты найдешь для себя нужный тон, тогда стоит это делать. Но мы с ней решили, что мы сначала станцуем другие классические спектакли, а этот будет, наверное, одним из последних, за которые мы возьмемся.

- Когда вы пришли в театр, вы сначала работали с Семенякой, как получилось, что вы поменяли педагога?

- Меня сразу, конечно, взяли в кордебалет, но когда я пришла, то уже знала, что у меня будет па де де в «Жизели», Одиннадцатый вальс в «Шопениане», это было даже уже в афише – и, естественно, мне нужно было с кем-то репетировать. Мы изначально договорились с Мариной Викторовной. Хотя она мне потом сказала: «Не с особым восторгом я тебя брала, потому что совсем не моя балерина по темпераменту». Но потом она почему-то решила, что это будет интересно, и меня взяла. Но получилось так, что, когда я пришла в театр, мне сказали: «Наталья, вы работаете с Людмилой Ивановной». Ну, конечно, я же не буду говорить – нет, я с ней работать не буду. К тому же Людмила Ивановна – прекрасная балерина, и я ей очень благодарна. Она со мной первые партии очень хорошо подготовила, и что-то интересное я от нее взяла. Но я постоянно ходила на класс к Марине Викторовне, и мне эту работу просто хотелось продолжать дальше и в балетах. Меня тянуло именно к ней. Я о Людмиле Ивановне могу сказать только хорошее, но я уже понимала, что, наверное, у нас не сложится контакт, поэтому мы расстались. Я с ней поговорила, она в какой-то степени со мной согласилась. Естественно, она не очень хорошо это приняла, потому что я только пришла в театр, и, я сама понимаю, очень некрасиво было с моей стороны так поступать. Но мне казалось, что если я этого не сделаю сейчас, может быть что-то очень важное для себя потеряю. И я очень рада, что не ошиблась, потому что Марина для меня – просто всё. Она меня научила танцевать заново, она меня научила относиться к профессии по-другому, она полностью изменяла меня как личность, во-первых. Во-вторых, она мне объяснила такие вещи, о которых я даже понятия не имела. Она мне говорила: «Ты понимаешь, ты заниматься даже не можешь, потому что в пятой позиции не стоишь, куда ты танцевать-то собралась?»

- Неужели уровень обучения в школе так понизился?!

- Да нет, мне кажется, это я просто не слушала. Кого обвинять? Педагоги – они педагоги. Естественно, нам все говорили об этом. Но это уже касается лично тебя – слушала ты или нет. Наверное, я относилась к этому слишком легкомысленно, просто танцевала, и меня не так сильно это волновало. В театре у меня сразу же всё поменялось, и я поняла… Я, во-первых, увидела балерин рядом – я увидела всех близко, на всех спектаклях, и поняла, что, конечно, мне еще очень и очень далеко до такого и надо много всего в себе изменить. Это было очень больно – осознать, что ты – абсолютно не то, что ты о себе думаешь. Я считала, что могу станцевать всё что угодно, а потом поняла, что я ещё ничего не могу, и что мне сейчас никто ничего не должен. И я очень рада, что мне Марина Викторовна всё объяснила, и что я всё это поняла – вот тут началась кропотливая, очень тяжелая работа. Мы за год с ней очень сблизились, и были какие-то удачные вещи, хотя сейчас всё ещё только в развитии. Если посмотреть, как я танцевала в училище и как я танцую сейчас – видно, что очень большая работа проделана.

- Вы говорили, что вам понравилось танцевать на сцене Большого театра, а не страшно было выходить-то?

- Ой, было очень страшно! Я вообще человек нервный, эмоциональный, мне до сих пор страшно. Причем, у меня трясун не такой нервный, что – я не могу, я не пойду, я сейчас с ума сойду – нет, у меня просто в душе что-то такое уже за неделю происходит, ночью мне уже снится всё это.

- Страшные сны?

- Да, они такие: или ноги заплетаются постоянно – когда такое ощущение, что с ногами просто не управляешься, или что сидишь в костюме где-нибудь, а уже твоя музыка.

- А хорошее про балет сниться?

- Я такого осознанно не помню. Иногда замечательные сны бывают, когда, например, танцуешь во сне и, вот, встаешь на какой-то пируэт и всё крутишься и крутишься, и крутишься… А потом думаешь: как же это просто, почему я в жизни не могу так сделать? Или прыгнешь и летишь. Так здорово! А потом утром встаешь и думаешь: да, надо попробовать, сейчас прийти в зал и попробовать. Но, к сожалению, таких чудес не происходит.

- Ваш феноменальный прыжок, который всех так удивляет – это дар, или работа?

- Я сама очень удивилась. В школе, когда я училась, не могу сказать, чтобы кто-то мне говорил, что у меня хороший прыжок. Я даже этого не замечала. Потом уже к выпускному экзамену мы очень много занимались, у нас в классе были прыжки на экзамене. И мне педагог поставила, какие-то вещи делала я одна, сложные достаточно. И тут мне первый раз, по-моему, сказали, что я хорошо прыгаю. Я удивилась: «Да? Странно, никогда такого не слышала». Я и не танцевала ничего такого, где можно показать прыжок. Хотя нет, танцевала Гамзатти, но в школе мы всё-таки еще физически слабее, чем когда приходим в театр, – тут очень много работы, и ты сразу мобилизуешься. Когда я начала работать с Мариной Викторовной, она сказала: «У тебя же прыжок просто очень хороший!» И потом я так окрепла в театре – надо же всё успевать, быстро подготавливать. Я стала физически гораздо сильнее и поняла, что эти возможности можно ещё и развивать.

- Да, такой фурор вариация в гран па «Дон Кихота» никогда ещё не производила.

- Я очень боялась. Какие-то партии я станцевала, где надо прыгать, но думала, что, наверное, просто так удачно получилось. У меня с одной ноги хороший прыжок, с другой – не очень. И я решила, что просто с удачной ноги, наверное, прыгнула. А потом мне дали танцевать прыжковую вариацию, и я подумала – вот тут-то все меня и раскусят, что прыжка-то у меня нету. Не знаю, мне почему-то так показалось. Потом мы репетировали, но даже когда я выходила танцевать, я не понимала, так ли хорошо получается.

- Вам сложно оценить собственный танец?

- Очень сложно. Я никогда не считала, что там во мне есть что-то особенное, что я как-то очень высоко прыгаю.

- Может быть в зале в зеркале это не очень хорошо видно, но можно же посмотреть глазами зрителей – в видеозаписи.

- Не могу сказать, что их у меня много. Были записи из училища, которые меня постоянно приводили в ужас, и хотелось после этого бросать балет. Поэтому я решила на себя какое-то время не смотреть. Иногда я прошу снять репетиции. Именно не спектакли, а репетиции. Когда мы репетируем партию, чтобы видеть сразу свои недостатки и убирать их... И все равно мне не казалось, что я высоко прыгала. Для меня никогда не было самоцелью кого-то удивить, поразить…

- За два года в театре вы станцевали около двадцати партий, было что-то, что далось очень тяжело?

- Очень тяжело далась «Дочь Фараона». Я имею в виду тот спектакль, где я была Аспиччией. Ну, во-первых, у меня было не так много времени на подготовку. Узнала я о том, что буду танцевать, достаточно давно. Но подряд были гастроли в Англии и в Японии, поэтому эта работа всё время выпадала, – нельзя было репетировать без своего педагога, а когда мы приехали в Москву – был отпуск. У нас оставался июль, и где-то в конце месяца мы уже уезжали. Я понимала, что если сейчас в этот отпуск не начну что-то делать, «Дочери фараона» точно не будет, ведь, это очень тяжелый спектакль. Я когда смотрела его, всегда думала, как же они это танцуют? Я считаю, это самый сложный спектакль в репертуаре театра, по крайней мере, по женской партии. Во-первых, там очень много материала – Аспиччия все три акта практически находится на сцене; там много вариаций, выходов, много адажио, и па д’аксион, и адажио ещё с другими мальчиками. И всё это надо выучить. И еще мизансцены. Плюс у вариации во всем этом спектакле есть особенность, с которой я, например, не сталкивалась до этого. Она не такая простая: при том, что нужно танцевать очень аккуратно, всё видно, потому что очень большая работа стоп, а я мастером стоп никогда не была, поэтому я сразу испугалась. Здесь можно показать себя и в адажио с мальчиком, в первом акте много прыжков и можно показать технику, есть медленная вариация в третьем акте – лирическая, там можно показать актёрскую игру. Вообще, мне странно, когда я часто слышу в театре, что в «Дочери фараона» и играть-то нечего – просто вышла красивая такая, потом пострадала – и актерской игры как таковой нет. А я не согласна, мне кажется, в этом спектакле очень много интересного можно придумать. И ещё все эти мизансцены из XIX века, когда мы объясняемся – всё это очень интересно!

- А по чьим записям вы учили «Дочь фараона»?

- По всем. Я собрала все записи, всех балерин. Но за основу брала текст Нади Грачёвой, ведь Лакотт ставил практически на неё. Марина Викторовна работает с Надей, она всё это знает и сказала, что самый близкий к оригиналу вариант – у неё. Есть, естественно, хореография, от которой нельзя отступать, но, если присмотреться, все для себя что-то меняют в каких-то вещах. И я, когда смотрела, удивилась, потому что у всех были свои варианты. И мы с Мариной Викторовной решили, если у меня будут какие-то проблемы или будут места, где хочется приукрасить, то я тоже для себя что-то сделаю. Тем более было много вариантов для выбора. У меня такой получился микст – что-то немного от Маши, что-то от Нади. Нина очень отличается от всех – просто многое поменяли потом, и, естественно, надо было уже танцевать, как танцуют сейчас, потому что ту, первую, версию уже никто не помнит в театре – и если я так выйду, мне скажут, что это вы танцуете?

- Что-то своё добавили?

- Да, и для себя я в спектакле, конечно, какие-то свои вещи нашла, не отходя от хореографии. Что-то усложнила, потому что у меня такая тенденция – всегда технически что-то сделать посложнее. Если я могу, почему же не сделать? Это интересно, это здорово, мне кажется. Но техника ради техники – нет. Если это позволяет концепция партии и хореография в данный момент, то, что там можно сделать, я сделаю. Если мне хочется фуэте разнообразить – не по одному сделать, а больше – вот, я это сама придумала, это легло и это оказалось очень здорово.

- Сейчас у балета новая оркестровка?

- Да, новая. Ее хотели сделать раньше, мы даже репетировали перед Лондоном с этой оркестровкой. Но это было странно. Не знаю, что будет сейчас – но то было странно. Где пиццикато – там почему-то начинает всё расплываться, люди просто не могли свои вариации узнать – даже до такой степени.

- В этом балете вы танцуете две партии – Аспиччии – царской дочки и Рамзеи – ее служанки. Не трудно ли переходить от одного образа к другому?

- Я не могу сказать, что мне именно от Рамзеи к Аспиччии было тяжело перейти. Единственное, всё время путаешься, потому что привыкла танцевать одно, а тут та же музыка, а ты делаешь совершенно другое. У меня настолько была отрепетирована Аспиччия, что я сейчас начала Рамзею повторять, а у меня все движения и мизансцены вылезают из Аспиччии. Я там поплыла такая гордая, а потом я вспоминаю – так, нет, я же не та, ниже голову. Хотя Рамзею я больше воспринимаю почему-то как подругу Аспиччии. По крайней мере, когда я танцевала, мне казалось, что у нас с ней какие-то доверительные, хорошие отношения. Естественно, я для нее сделаю всё что угодно, она для меня самый дорогой человек – но плюс к этому я для неё и подруга. Мне вот так хотелось, не знаю, получилось ли или нет.

Продолжение следует

Часть 2

Часть 3

Tags: Осипова Наталья
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments